М. Булгаков "Мастер и Маргарита"

Иешуа  Га-Ноцри и Понтий Пилат.


История Иешуа Га-Ноцри и Понтия Пилата – это роман в романе.  
В Новом Завете Библии есть четыре евангелия, четыре варианта истории деяний, осужден7ия и казни Иисуса Христа. Мастер, по воле Булгакова, создает пятый.
Иешуа Га-Ноцри, в изображении Мастера, нисколько не похож на явление потустороннее, на сына божьего. Он обыкновенный человек, способный испытывать и возмущение, когда, скажем, ему приписывают слова и призывы, которых он не произносил, и досаду, когда Левий Матвей неверно толкует его проповеди. Иуде и вовсе удается его провести и спровоцировать на рассуждения, которые будут стоить ему жизни.как всякий человек, он боится боли и, получив удар бичом, смиренно просит истязателя Крысобоя: «Не бей меня». И ужас мелькает в глазах его от нечаянной оговорки в разговоре с Пилатом, сулящей ему новые побои. Тем  более боится он смерти… «А ты бы отпустил меня, игемон, - неожиданно попросил арестант, - я вижу, что  меня хотят убить».
Но при всей своей внешней обыкновенности, он необыкновенен внутренне. Хотя и в этом смысле в нем нет ничего более  сверхъестественного, чем в любом отмеченном печатью гения человеке. Люди, которые слушают его, готовы идти за ним, куда бы он их не повел. Случается неслыханное: сборщик податей, наслушавшись его речей, «стал смягчаться… наконец, бросил деньги на дорогу» и пошел сопровождать его, как верный пес. У Пилата он одними лишь мягкими сочувственными словами снимает чудовищную головную боль. Сила его слова такова, что прокуратор, уже опасаясь его, приказывает, «чтобы команде тайной службы было под страхом тяжкой кары запрещено о чем бы то ни стало разговаривать с Иешуа или отвечать на какие-либо его вопросы».
Секрет этой силы даже не в смысле  слов бродячего философа, не в глубочайшей его убежденности, а в том качестве, которого нет ни у Пилата, ни у Каифы, ни у любого из московских персонажей булгаковского романа, исключая Мастера, - в абсолютной независимости его разума и духа. Ему неведомы оковы тех догм, условностей, стереотипов мышления  и поведения, которыми связаны по рукам и ногам  все окружающие. Недаром они в первый момент видят в нем безумца. На него не действуют ни атмосфера допроса, ни токи власти, идущие от Понтия Пилата. И как свободно разговаривает он с ним, самим прокуратором римским!..
«Ну вот все и кончилось, - говорил арестованный, благожелательно поглядывая на Пилата, - и я чрезвычайно рад этому. Я советовал бы тебе, игемон, оставить на время дворец и погулять пешком… я с удовольствием сопровождал бы тебя. Мне пришли в голову кое-какие новые мысли, которые могли бы, полагаю, показаться тебе интересными… ты производишь впечатление очень умного человека».
Эти речи Иешуа постоянно сопровождаются «ремарками», передающими то, что испытывает, слушая их, секретарь Пилата: «Секретарь вытаращил глаза на арестанта…» «Секретарь смертельно побледнел и уронил свиток на пол…» «Секретарь думал теперь об одном, верить ли ему своим ушам….»
Вот эта независимость  философа, которую не могут подавить в нем никакие , даже смертельно опасные обстоятельства, а пуще того, что он заражает ею своих слушателей. Больше всего страшат ершалаимского идеолога Каифу. Именно ей обязан Иешуа тем, что ему открываются истины, глубоко сокрытые от других и составляющие содержание его проповедей,, тоже, чего греха таить, весьма опасные для власть предержащих.
Герой романа Мастера распят на кресте. Но учение его осталось жить. И две тысячи лет спустя московские литераторы Берлиоз и Иван Бездомный все еще воюют против него, доказывая, что героя этого и на свете не было. Сам автор, в сущности, тоже распят, но творенье его оказалось бессмертным – «рукописи не горят».  Значит, есть пределы и власти кесарей. Перед некоторыми явлениями жизни и она бессильна. И возможно, действительно когда-нибудь «рухнет храм старой веры» и придет «царство истины и справедливости…»
Понтии Пилат – один из главных героев романа, государственный деятель, опытный и тонкий политик. И суть той драмы, на которую он оказывается обречен, как раз в конфликте между тем естественным, человеческим, что еще в нем сохранилось, и этой ипостасью политика.
Когда-то Пилат был воином, человеком прямого действия и прямого слова. Умел ценить мужество и отвагу. И сам не знал страха. Но выслужил высокую должность, стал, так  сказать, аппаратным работником. И переродился. Овладел искусством политической игры, научился маневрировать, хитрить, лицемерить. А поскольку имел дело с себе подобными, поверил в силу этого искусства больше, чем в силу нормальных человеческих отношений, чувств, порывов.
Император Тиверий преклонения у Пилата явно не вызывает… «На этой плешивой  голове сидел редкозубый венец, на лбу была круглая язва, разъедающая кожу и смазанная мазью; запавший беззубый рот с отвисшей нижнею капризною губой…» Словом, отнюдь не красавцем видится Тиверий прокуратору.но служит ему Пилат верой и правдой. потому что боится. едва представилась ему плешивая голова в венце, как "« со слухом совершилось что-то странное – как будто вдали проиграли негромко и грозно трубы и очень явственно послышался носовой голос, надменно тянущий слова: «Закон об оскорблении величества….»
Мысли понеслись короткие, бессвязные и необыкновенные: «Погиб!, потом: «Погибли!»
Не за жизнь свою боится Пилат – ей ничто не угрожает, - за карьеру. И когда приходится ему решать, рискнуть ли карьерой или отправить на смерть человека, который успел покорить его умом, удивительной силой слова, еще чем-то необычайным, он предпочитает последнее.
Правда, тут не только вина его, но и беда: не сработали те политические маневры, которые он предпринимал, чтобы спасти философа. Как политик, ведет Пилат разговор с Иешуа,  подсказывая ему ответы на свои вопросы в присутствии секретаря… «Отвечай! Говорил? Или … не… говорил? – Пилат протянул слово «не» несколько больше, чем полагается на суде, и послал Иешуа в своем взгляде какую-то мысль, которую как бы хотел внушить арестанту…» как политик он разговаривает с Каифой, оказывая на первосвященника прямое давление, но так, чтобы никаких опасных подозрений против себя не навлечь. И в обоих случаях его испытанное оружие дает осечки. Перед Иешуа, потому что тот в своей абсолютной честности просто не в состоянии понять намеков Пилата. Перед Каифой, потому  что истины, которые исповедует философ, для того пострашней гнева прокуратора. Он скорее отдаст весь народ на растерзание Пилату, чем позволит, чтобы речи Иешуа дошли до народных ушей.
В душе Пилата политик побеждает человека, о вовне он же терпит поражение – перед силою человеческого духа. То и другое – и поражение, и куда больше «победа» - и обеспечивают ему такое бессмертие, мысль о котором мелькала в его мозгу и вызывала «нестерпимую тоску».
Понтий Пилат, несомненно, один и тех «прежних» политиков, которых Булгакову напоминали современные. Только вряд ли писатель представлял себе, насколько хорошо удавалось этим современным то, что Пилату удавалось плохо и стоило душевных мучений.
Источник:
Боборыкин, В. Г.  Михаил Булгаков: Кн. для учащихся ст. классов.   /В. Г. Боборыкин – М.: Просвещение, 1991. – 208 с.

© МБУ ВМ ЦБС р.п.Чегдомын, 2011-2018

Яндекс.Метрика

Рейтинг@Mail.ru